На днях, изучая результаты опроса, проведенного Национальным демократическим институтом (NDI) в конце 2025 года, я обратил внимание на то, как респонденты определяют внешние и внутренние источники дезинформации. Эти цифры свидетельствуют об интересном сдвиге в восприятии. Доля тех, кто считает Российскую Федерацию источником дезинформации, снизилась с 28 % в 2023 году до 20 % в 2025 году. В случае с Соединенными Штатами Америки (США) этот показатель снизился с 20% до 10%, для Украины – с 18% до 11%, для Европейского союза – с 16% до 9%, а для Румынии – с 13% до 7%. В то же время Республика Молдова всё чаще указывается как место происхождения дезинформации: с 15% в 2024 году до 22% в 2025 году. Еще более актуальны ответы, касающиеся внутренних субъектов, воспринимаемых как источники манипуляций. Возглавляют рейтинг политики из правящей коалиции, которых упомянули 43% респондентов; следом за ними с небольшим отставанием идут оппозиционные политики (40%). 31% респондентов упоминают журналистов, 30% – политические партии, а 20% – создателей контента и лидеров мнений.
Разумеется, к этим цифрам следует относиться с осторожностью. Они отражают восприятие респондентов и не свидетельствуют о том, что внешнее информационное воздействие объективно снизилось. С другой стороны, снижение числа тех, кто называет Россию или другие государства источниками дезинформации, может указывать на то, что часть иностранного влияния стала менее заметной – просто потому, что его переняли и адаптировали местные субъекты. Иными словами, дезинформация, циркулирующая сегодня в Молдове, больше не напоминает тот импортный продукт, который мы привыкли распознавать в последние годы. Она не обязательно поступает в легко узнаваемой «российской упаковке», не транслируется исключительно через СМИ, известные своей привязанностью к России, и не ограничивается механическим переводом нарративов, созданных за рубежом. Дезинформация освоила «язык» местных сообществ. Она переняла их страхи, недовольство и уязвимые стороны, а также нашла местных политиков, журналистов, лидеров мнений, представителей духовенства, инфлюенсеров и создателей контента, чтобы заговорить от их лица. Таким образом, послание уже не выглядит импортированным. Оно выглядит как мнение, высказанное «своим» – как искренняя жалоба или естественная реакция на реальную проблему. Однако это не означает, что дезинформацию перестали подпитывать, координировать или финансировать из-за рубежа. Наоборот. Впрочем, местные субъекты всё чаще выступают посредниками между внешним источником и общественностью, адаптируя послание, придавая ему легитимность и связывая его с повседневными заботами людей. Это одно из важнейших изменений, которые претерпела дезинформация в последние годы: она приобрела «домашний» характер.
Однако на этом изменения не заканчиваются. Дезинформация сделала еще один шаг: она начала профессионализироваться, формализоваться и даже институционализироваться. Появляется инфраструктура для создания и распространения контента, а также курсы и так называемые «академии», где готовят создателей контента, комментаторов и псевдожурналистов. Таким образом, дезинформация пытается заимствовать не только язык журналистики, но и ее профессиональные и институциональные атрибуты.
В то же время независимая пресса рискует остаться в рамках преимущественно реактивной модели, занимаясь проверкой и опровержением ложных сведений лишь после того, как те уже охватили десятки или сотни тысяч людей и начали укореняться в общественном сознании. Однако существует и другая, менее обсуждаемая уязвимость: самоцензура, которая незаметно укоренилась в определенных сегментах независимой прессы. Некоторые редакции стали неохотно критиковать правительство, опасаясь, что это может косвенно подпитать антиевропейскую пропаганду или подорвать европейский курс страны – курс, который с тех пор был закреплен в Конституции.
Поэтому изменилась не только дезинформация. Инфраструктура, которая ее создает, субъекты, которые ее адаптируют и легитимируют, а также пространства, в которых она циркулирует, – всё это претерпело изменения. В то же время стали более заметными и некоторые уязвимые стороны независимой прессы. Следовательно, реакция журналистского сообщества также должна измениться. Но как именно?
Мутация внутри дезинформации
Если попытаться дать определение «одомашниванию» дезинформации, то это, по сути, процесс, в ходе которого внешние нарративы перенимаются, адаптируются к местным реалиям и распространяются внутренними субъектами. Это послание может исходить из-за рубежа, однако оно преподносится и транслируется голосами, которые общественность узнает и которым порой доверяет. Таким образом, нарратив (по-видимому) отрывается от своего первоначального источника и обретает легитимность в контексте местной культуры.
Однако следует понимать, что «одомашнивание» не означает исчезновения внешнего влияния. Напротив, его становится труднее выявить, поскольку оно больше не передается исключительно через субъекты, находящиеся на виду. Это стало нормой и органично вписалось в общественно-политический дискурс внутри страны. Эта мутация важна и по другой причине. Дезинформация не всегда выдумывает проблемы, которые она использует. Зачастую это обусловлено реальными социальными проблемами: бедностью, высокими ценами, затягиванием реформ, коррупцией, отсутствием безопасности, недоверием к институтам власти или страхом перед войной. В таком случае реальная проблема раздувается, вырывается из контекста и увязывается с упрощенным политическим объяснением. Например, рост цен на газ или экономическая стагнация Республики Молдова преподносятся исключительно как последствия действий правительства. Таким образом, игнорируются региональный контекст, энергетический шантаж, которому Кремль подвергал страну на протяжении многих лет, сокращение или приостановка поставок газа, а также последствия войны, которую Россия ведет у границ страны. Это не означает, что правительство не несет ответственности; скорее, сложная проблема намеренно сводится к одной единственной, политически удобной причине. В контексте манипулятивных приемов этот метод можно классифицировать как «размывание», тогда как в теории аргументации он известен как предвзятый отбор доказательств или, по-английски, cherry-picking (выборочное использование фактов). Этот метод предполагает отбор лишь тех данных, примеров и аргументов, которые подтверждают определенное мнение или отвечают чьим-либо интересам, в то время как противоречащая им информация намеренно или по соображениям удобства игнорируется.
И есть еще кое-что очень важное, а возможно, и ключевое, – что помогает понять, почему дезинформация так легко и стремительно укореняется и проникает в социальную среду. Ложь не всегда убедительна сама по себе. Дезинформация становится эффективной, поскольку она привязывается к реальному чувству неудовлетворенности, опираясь на эмоции, эксплуатируя и усиливая их. Таким образом, «одомашнивание» – это момент, когда дезинформация перестает восприниматься как нечто привнесенное извне и начинает потребляться как местное мнение – кажущееся естественным и легитимным.
Когда манипуляция институционализируется и профессионализируется
Процесс «одомашнивания» дезинформации в Республике Молдова также сопровождался переходом от определенного хаотичного состояния манипуляций – будь то внутренних или подпитываемых извне – к все более организованным формам их производства и распространения. До недавнего времени каждый канал, платформа или субъект продвигали свои нарративы относительно хаотично, без видимой координации между участниками процесса. Теперь этот хаос обретает организованность и даже институционализируется. Или, как выражается Сорин Ионицэ – полушутя, полусерьезно, – «ребята объединяются».
Недавний запуск «академии», участникам которой предлагается «развивать критическое мышление, формулировать свои идеи и уверенно их выражать», – это не что иное, как один из способов, с помощью которых процесс «одомашнивания» дезинформации начинает формализоваться и институционализироваться. Давайте сразу проясним: сами по себе тренировки – это неплохо. Проблема может возникнуть, когда подобные структуры используются для привлечения лиц, создающих политически скоординированный контент, и придания им легитимности – при отсутствии редакционной прозрачности и несоблюдении профессиональных стандартов.
То, что происходит, на самом деле представляет собой попытку узаконить дезинформацию, заимствуя не только журналистский язык, но и ее институциональные атрибуты: курсы, студии, ведущих, интервью, дебаты, дипломы и якобы существующие профессиональные стандарты. Дезинформация больше не представляется как дезинформация, а как «журналистский», «образовательный», «гражданский» или «независимый» продукт.
И есть еще кое-что. Деятельность журналиста или медиаорганизации можно проверить и оспорить. На редакцию можно, например, подать жалобу в Совет прессы или Совет по аудиовизуалу, а журналистский материал – оценить на предмет соответствия этическим нормам или правилам, регулирующим аудиовизуальный сектор. Этого нельзя сказать о таких так называемых «академиях», анонимных Telegram-каналах или аккаунтах в TikTok – равно как и о платформах, особенно онлайн-ресурсах, которые позиционируют себя как СМИ, но не указывают даже контактных данных, не говоря уже об именах журналистов или составе редакции. Однако эти структуры прекрасно поняли логику цифровых платформ. Они начали инвестировать в людей, форматы и инфраструктуру и в этом отношении зачастую опережают качественные СМИ – особенно независимые издания.
Самоцензура в независимой прессе, или как мы стали избегать критики
По мере того, как дезинформация приобретает всё более «организованный» характер, часть независимой прессы рискует сама ограничить пространство для критики. Это внутренняя уязвимость, о которой говорят меньше – или же, если и говорят, то лишь вскользь. Это тонкая форма самоцензуры, возникающая тогда, когда критика правительства воспринимается и рассматривается как потенциальная угроза европейскому курсу страны.
Контекст, в котором возник этот рефлекс, легко понять. Республика Молдова сталкивалась и продолжает сталкиваться с иностранным вмешательством, незаконным финансированием политической деятельности, скоординированными кампаниями по манипулированию общественным мнением и попытками подорвать избирательные процессы. В то же время, начиная с 2021 года, правительство взяло на себя политические обязательства по европейской интеграции, а критика в его адрес часто подхватывается и усиливается субъектами, связанными с российскими интересами. В этих условиях некоторые редакции или журналисты могут прийти к выводу – зачастую неосознанно – что жесткое расследование, решительная критика или настойчивое освещение неудачной реформы могут подпитывать антиевропейскую пропаганду. Таким образом, это создает опасное смешение понятий между правительством, находящимся у власти на данный момент, и европейским курсом страны – словно критика первого неизбежно означает подрыв второго.
Самоцензура не обязательно навязывается извне. Она не всегда связана с телефонным звонком из государственного учреждения. Она может проявляться на уровне повседневных редакционных решений: одни темы откладываются, другие упускаются из виду, заголовки смягчаются, неудобные вопросы откладываются на потом, а проблемы освещаются без должной настойчивости. Это форма оборонительной лояльности. Возможно, цель состоит в том, чтобы защитить европейский курс страны, однако результат рискует оказаться прямо противоположным.
Необходимо уяснить одно: проблемы, которые недостаточно освещает независимая пресса, никуда не исчезают, и рано или поздно за них придется расплачиваться. Тем временем их подхватывают аффилированные СМИ, политики-популисты и создатели контента, связанные с различными группами интересов. Эти субъекты берут за отправную точку реальную проблему, раздувают ее и увязывают с более широкими нарративами о «внешнем управлении», «диктатуре», «утрате суверенитета» или «провале европейской интеграции». Таким образом, критическое пространство, оставленное независимой прессой, занимают те, кто стремится не призвать власть к ответу, а, напротив, поляризовать общество и продвигать собственную политическую повестку. Речь идет об еще одном виде размывания границ – на этот раз происходящем внутри самой независимой прессы, – когда определенные вопросы и обязательства отходят на второй план, чтобы не ставить под угрозу дело государственной важности.
Поэтому независимая пресса должна перестать прятать голову в песок и призвать правительство к ответственности. В противном случае, боюсь, ситуации, подобные той, что сложилась в MoldATSA, будут повторяться и даже множиться. А проиграют все: страна – из-за подрыва доверия к процессу европейской интеграции, а пресса – из-за утраты собственного авторитета и отхода от своей основополагающей миссии.
Независимая пресса не должна выбирать между борьбой с дезинформацией и выполнением своей функции критического контроля над властью (watchdog). Напротив, эти две задачи взаимно дополняют друг друга. Отказ от любой из них неизбежно ослабляет и другую.
От погони за фейками к перехвату инициативы
Все эти изменения должны побудить СМИ пересмотреть и то, как они реагируют на дезинформацию. На сегодняшний день значительная часть усилий была сосредоточена на проверке и опровержении ложных утверждений уже после того, как они были запущены в оборот и получили распространение. Проверка фактов остается необходимой, а в определенных ситуациях – незаменимой. Однако по самой своей сути это реактивный инструмент: он вступает в дело уже после того, как ложь распространилась, взбудоражила людей, накалила страсти и, порой, уже укоренилась в общественном сознании.
В этом отношении классическая модель развенчания мифов всё больше напоминает попытку догнать поезд, который уже отошел от станции. К тому моменту, когда утверждение будет выявлено, проверено, разъяснено и опровергнуто, нарратив, частью которого оно является, может уже достичь десятков или сотен тысяч людей. Более того, опровержения зачастую доходят до аудитории, которая и так следит за независимыми СМИ – и в целом более восприимчива к проверенной информации, – а не до тех сообществ, где ложная информация получила наибольшее распространение.
Принятие инициативы означало бы, что журналисты не ждут появления каждого отдельного фейка, а заранее выявляют темы, страхи и уязвимости, которыми могут воспользоваться злоумышленники. Если реформа сопряжена с издержками, задержками или труднопостижимыми изменениями, их необходимо разъяснить до того, как информационное пространство будет захвачено манипулятивными интерпретациями. Если европейская интеграция будет по-разному сказываться на фермерах, малых предприятиях или местных сообществах, пресса должна открыто обсуждать как преимущества, так и трудности, не позволяя пропаганде определять суть проблемы и рамки, в которых она будет обсуждаться.
Это также предполагает всё большее стремление выводить проверенную информацию из изоляции рубрик, посвященных исключительно борьбе с дезинформацией. Контекст и разъяснения должны всё активнее интегрироваться в социальную, экономическую и региональную журналистику, а также в репортажи, интервью, подкасты и форматы, адаптированные под платформы, на которых люди потребляют информацию. Дезинформация распространяется не только в сфере политики – она затрагивает вопросы цен, здоровья, образования, религии, семьи, безопасности и повседневной жизни. Однако принятие инициативы не означает ведения контрпропаганды и не предполагает продвижения правительства или какого-либо конкретного политического курса. Это означает объяснение реальности до того, как она будет упрощена, искажена и узурпирована манипуляторами. Иногда наиболее эффективным способом борьбы с дезинформацией является журналистика, опирающаяся на факты и опережающая появление ложных сведений.
Независимая пресса не может продолжать функционировать как «совокупность» отдельных островов.
Если дезинформация стала более организованной, адаптивной и взаимосвязанной, то и ответ независимой прессы не может оставаться фрагментированным. В информационном пространстве, где сообщения быстро циркулируют между платформами, участниками и сообществами, изолированность редакций сама по себе становится уязвимостью. Дезинформация работает в сети. Сообщение публикуется организацией, подхватывается и адаптируется для различных платформ, получает подтверждение от «эксперта» и распространяется аккаунтами, которые выглядят независимыми. В то же время независимая пресса зачастую продолжает работать фрагментированно. Редакции конкурируют за аудиторию, эксклюзивные материалы, финансирование и заметность, даже противостоя скоординированным и лучше финансируемыми структурами.
Вместе с тем опыт недавних избирательных циклов в Республике Молдова показал, что профессиональная солидарность может способствовать борьбе с дезинформацией и ограничению внешнего вмешательства в избирательные процессы. Некоторые эксперты даже утверждали, что расследования, проведенные Ziarul de Gardă, Cu Sens, TV8 или NordNews (и это лишь некоторые примеры), помешали Кремлю установить контроль над парламентом или институтом президента в Кишиневе. Возможно, такая формулировка слишком категорична. Тем не менее, в этом утверждении есть доля правды. Расследования выявили механизмы избирательной коррупции, незаконного финансирования и манипуляций, а их перепечатка и распространение другими редакциями умножили их влияние. Одно стало ясно: солидарность и сотрудничество внутри журналистского сообщества не являются ни чуждыми, ни полностью отсутствующими. Они проявились, прежде всего, в том, как журналистские расследования были подхвачены, распространены и развиты другими СМИ. Однако это сотрудничество не следует путать с унификацией прессы или исчезновением конкуренции между редакциями. Это, скорее, признание того факта, что ни одна редакция не может в одиночку охватить все темы, регионы, языки, платформы и категории аудитории.
Еще один важный урок, извлеченный из недавних избирательных циклов, заключается в том, что пресса не должна «обеспечивать» конкретный исход выборов, равно как и спасать партию, правительство или какой-либо политический либо геополитический курс. Его роль более значима: обеспечивать подотчетность власть имущих, выполняя миссию стража демократии; предоставлять гражданам информацию, необходимую для принятия взвешенных решений; расследовать коррупцию; разоблачать дезинформацию и сохранять пространство для плюралистической дискуссии. Когда пресса отказывается от этой миссии, она рискует превратиться в коммуникационное приложение правительства.
По-настоящему независимая пресса выполняет свою роль, когда объясняет реальность до того, как она будет захвачена дезинформацией, без колебаний проверяет власть и остается присутствовать в тех сообществах, где дезинформация пытается стать нормой. Следующий этап борьбы с дезинформацией выиграет не тот, кто опубликует больше всего опровержений. Победителями станут те, кто лучше понимает общество, первым откликается на волнующие людей вопросы и сумеет превратить журналистику в неизменный эталон доверия.
Богдан Сырбу
Комментарий был подготовлен в рамках проекта «Устойчивая пресса, информированные избиратели: защита выборов в Молдове от дезинформации», при финансовой поддержке Посольства Королевства Нидерландов в Молдове. Мнения, выраженные в материале, принадлежат авторам и не обязательно отражают позицию донора..
